- Да, - сказал я.

- И ещё одна вещь, - сказала старая женщина. - Тебе следить надо, что ты ешь. А то смотри, как-нибудь!

- Тебе легко говорить! - парировал голос старика.

- Ну и скажи!

Раздался мягкий щелчок. Глаза Сида скользнули вниз. Он видел то же самое, что видел сейчас я - ладонь старой женщины, сжимавшую небольшой карманный магнитофон, который я взял у него на время.

- И ещё одна вещь, - сказала она, живущая.

Щёлк.

- За что мне такое? - воскликнул он, умерший.

Щёлк.

- У меня список уже вот досюда! - закричала она, живущая.

Сид обернулся ко мне.

- Ты? - сказал он.

- Я, - сказал я.

- Как? - сказал он.

- У меня были все твои кассеты, которые мы записывали тогда, вечерами, - сказал я. - Я из них вырезал то, как он говорит, а потом вклеил куски чистой плёнки, чтобы она могла на него кричать в промежутках. Кое-где он кричит, не дожидаясь ответа. Но если она захочет, можно тогда его - щёлк! - выключить, покричать, а потом включить его обратно.

- Как ты узнал?..

- Я увидел её на кладбище, - сказал я. - Это было невыносимо. Как она говорит с этим безжизненным куском мрамора, и никто не отвечает. Я переписал все твои кассеты, все скандалы и крики, и зашёл однажды ближе к вечеру на кладбище, и она в самом деле была там, снова сидела там, и сидела бы всегда, и в конце концов так и умерла бы прямо там от голода. Никто не отвечал. Но кто-то должен отвечать, обязательно, даже если ты не слушаешь, или думаешь, что не слушаешь, и я просто подошёл к могиле, включил магнитофон, протянул его ей, а она так и сидела у этого камня, дождался, пока он закричит, и ушёл. Не обернулся. Не стал ждать, закричит ли она в ответ. Она и он, он и она, высокий голос и низкий, низкий и высокий: Я просто ушёл. А вчера вечером она снова сидела здесь, на скамейке. Ела творожный торт. Знаешь, мне кажется, она выживет. Правда, чудесно?