А он?

Конечно. Как же иначе. Он - не слушал.

Я подождал, услышал, прикрыл глаза и отошёл.

Солнце уже зашло, и к ночи натягивало туман, когда я проходил мимо скамейки. Она всё ещё пустовала, и от этого было ещё грустнее.

И что ж теперь делать?

Я позвонил Сиду.

- Слушай, насчёт этого твоего магнитофона, - сказал я. - И этих кассет.

В один из последних вечеров этого лета мы с Сидом, как обычно, прогуливались вдоль настила, уставленного кошерными лавками, проходили мимо заведений с отменными творожными тортами и копчёным мясом, кое-что из этого даже купили, и вышли к океану, где стояли скамейки - пара десятков скамеек. Нам было хорошо, мы разговаривали, и вдруг Сид произнёс:

- Знаешь, мне всегда было интересно:

- Да что там может быть интересного, - сказал я, заметив, что он смотрит на скамейку, стоявшую пустой уже почти неделю.

- Смотри, - сказал Сид и дотронулся до моей руки. - Помнишь, та старая женщина?

- Да?

- Она снова здесь! Я-то думал, она заболела, или что-нибудь такое, а она тут как тут.

- Я знаю, - улыбнулся я.

- С каких пор? На той же скамейке. И болтает, как заведённая.

- Да, - сказал я, и мы подошли ещё чуть ближе.

- Но ведь, - сказал Сид очень-очень тихо, - там же никого нет. Она говорит сама с собой.

- Почти, - сказал я. Мы подошли совсем близко. - Слушай.

- Опять от тебя одни дерзости. Одни споры, мне это надо? - говорила старая женщина, и наклонялась вперёд, к пустой половине скамьи, глаза горят, лицо перекошено, губы в постоянном движении. - Мне это надо, эти споры? У меня их и так есть. Слушай меня!

И вслед за этим - поразительное дело - пришёл ответ.

- Слушай, она мне говорит! - выкрикнул голос. - К чему, с чего?

- Голос! - воскликнул Сид.

Потом он зашептал:

- Это его голос. Но он же умер!