- Ну, раз уж его изобрели, надо использовать.

Я услышал, как небольшая, в ладонь, переносная машинка щёлкнула, когда мы медленно поравнялись с ними.

- Как его там? А, да. Исаак.

- И вовсе нет.

- Точно, Исаак.

- Арон!

- Да нет же, не тот Арон, который старший брат.

- Младший!

- И кто рассказывает?

- Ты. И очень плохо.

- Снова оскорбления.

- Снова правда, которую ты никогда не умела слушать.

- Шрамы у меня от твоей правды.

- Я бы не отказался сейчас от сосиски, - сказал Сид, и мы проплыли мимо, с их голосами внутри нашей маленькой коробочки.

* * *

А потом - это случилось. Раз-два-три, вот и всё.

Совершенно неожиданно скамейка пустовала два вечера подряд.

На третий вечер я остановился у лотка небольшой кошерной кулинарии и начал говорить, кивая на скамейку. А, ну, конечно, сказали мне. Роза и Эл. Эл и Роза. Штейн у них фамилия, да, точно, сказали мне. Эл и Роза Штейн, как же, столько лет, каждый вечер, ни разу не пропустили. Жалко, Эла нам будет не хватать. Всё уже. Умер во вторник. Скамейка так пусто теперь выглядит, да, но что ж теперь делать.

Я сделал, что мог, тронутый зародившейся во мне печалью по двум людям, которых я никогда не знал и в то же время знал. В крохотной синагоге я узнал название ещё более крохотного кладбища, и решил заглянуть туда однажды к вечеру - по причинам, которые мне самому виделись неясными и запутанными. Я ощущал себя как давнишний, двенадцатилетний гой, заглядывающий в двери синагоги в центре Лос-Анджелеса. Мне было тогда любопытно - что чувствуют участники всего этого, с пением, и танцами, и мужчинами в шляпах:

На кладбище я нашёл ровно то, что и ожидал найти. Старая женщина сидела у могильного камня с его именем. И говорила, говорила, говорила, касалась камня, разговаривала с камнем.