- Почему?

- У них всё вывешено наружу. Не о чем беспокоиться, нечего обсуждать. Небось, залезают в постель, не переставая ругаться, и через две минуты засыпают со счастливыми улыбками.

- Ты что, в самом деле так думаешь?

- У меня точно такие были дядя с тётей. Приличный набор оскорблений обеспечивает долгую жизнь.

- И как долго они прожили?

- Тётя Фанни и дядя Эса? Восемьдесят и восемьдесят девять.

- Вот это да.

- Ну, на такой-то диете - из одних слов, даже скорее ругани: Еврейский бадминтон - он подаёт, она отбивает, потом она подаёт и он отбивает, никто не выиграл, но никто же, чёрт возьми, и не проиграл.

- Никогда об этом не думал - так.

- Подумай, - сказал Сид. - А сейчас давай-ка - пора ещё по одной.

Мы повернулись и пошли обратно, сквозь прекрасный летний вечер.

- И ещё одна вещь! - говорил старик.

- И ещё сто вещей!

- И кто считает? - говорил он.

- Ну, гляди. Где я положила свой список?

- Список, шмисок, кому какое дело?

- Мне. Тебе нет дела, мне есть. Помолчи!

- Нет, ты дай мне закончить!

- Никогда он не закончит, - заметил Сид, и мы прошли мимо, и великий спор ушёл за корму и затих.

На третью ночь Сид позвонил и сказал:

- Добыл я магнитофон.

- В смысле?

- Ты писатель, и я писатель. Пошли, нароем словесной руды.

- Что-то я не очень, - сказал я.

- Встать, - сказал Сид.

Мы пошли гулять. Снова был чудесный, мягкий калифорнийский вечер - из тех, о которых мы не рассказываем родственникам с восточного побережья, опасаясь, что они могут поверить.

- Не стану слушать, - сказал он.

- Заткнись и слушай, - сказала она.

- Можешь мне не говорить, - сказал я, не открывая глаз. - Так и продолжают. Та самая пара. Тот самый разговор. Воланчик всё время в воздухе над сеткой. А на площадке никого нет. Ты и вправду собираешься использовать свой магнитофон?